|
 |
Грозные предвестники Чернобыля
40 лет назад, в феврале 1965 года, в Северодвинске (Архангельская область) на атомной подводной лодке «К-11» Северного флота произошел тепловой взрыв реактора. Через 20 лет то же самое повторилось на судоремонтном заводе ВМФ № 30 в бухте Чажма (Приморский край), где производила перезарядку атомных реакторов подводная лодка «К-431» Тихоокеанского флота. Правительство страны, гражданские специалисты-атомщики об этих чрезвычайных происшествиях и причинах, приведших к ним, ничего не узнали — руководство ВМФ СССР постаралось прикрыть все завесой строгой секретности.
Северный
Одна из первых атомных подводных лодок (ПЛА) бывшего Советского Союза «К-11» проекта 627А была построена на Северном машиностроительном предприятии и вступила в строй 23 декабря 1961 г. Три года в составе Северного флота она успешно выполняла поставленные задачи, но пришло время произвести текущий ремонт и перезарядить активные зоны обоих реакторов. С этой целью в декабре 1964 г. под командованием капитана 2-го ранга Виктора Смарагдова лодка пришла в Северодвинск на соседний с родным СМП завод «Звездочка» для выполнения операции №1 — именно так в Военно-Морском флоте называется перезарядка реакторов.
Поскольку с атомным флотом «Звездочка» не сталкивалась, перезарядку планировалось выполнить силами специалистов технической базы Северного флота, ранее производившей такие работы, а все сопутствующие операции — вырезку над реакторным отсеком участков прочного и легкого корпусов, демонтаж оборудования и текущий ремонт лодки поручили заводскому коллективу. Из Москвы для наблюдения за ходом работ приехал представитель Главного технического управления ВМФ капитан 2-го ранга Е.Сидоров.
Утром 10 февраля 1965 г. специалисты по перегрузке ядерного топлива приступили к работам. Ничто не предвещало беды— стояла морозная безветренная погода. Над причалом высились стрелы двух мощных портовых кранов, но «К-55» обслуживал почему-то плавкран. Лодочные реакторы ВМ-А, конечно, были заглушены. Специалисты, одетые в защитные костюмы, спустились в отсек и приступили к работе над одним из реакторов — им предстояло поднять его крышку, извлечь из «котелка» остатки невыгоревшего ядерного топлива, загрузить новые тепловыделяющие элементы (ТВЭЛы), потом поставить крышку на место и по окончании всех этих манипуляций провести гидравлические испытания. Затем в таком же порядке необходимо было выполнить эту работу и на втором реакторе.
Операция непродолжительная, но требующая от исполнителей собранности и аккуратности, ведь через крышку реактора проходят приводы всех стержней-поглотителей и компенсирующей решетки — приспособлений, поглощающих запас реактивности реактора. Эти приводы представляли собой прямые стальные стержни, соединяющие электродвигатели и органы поглощения. Зазор между втулками и стержнями был небольшой — в случае малейшего крена лодки или крана мог случиться перекос, и тогда, не исключено, вместе с крышкой могла пойти вверх и компенсирующая решетка, а это привело бы к неконтролируемому пуску реактора. Чтобы этого не произошло, решетка в нижнем положении закреплялась специальными калиброванными упорами. Они были установлены, но… не той длины. К сожалению, соответствующие должностные лица не проверили, как выполнена эта ключевая операция.
Стрела плавкрана, захватив крышку, осторожно начала вертикально поднимать ее, а вместе с ней поднималась и компенсирующая решетка, которая, как оказалось, не была закреплена.
Внезапно вспыхнула нейтронная молния — из отсека лодки вырвались клубы радиоактивного газа и пара. Реактор тут же заглох, но испуганный крановщик бросил пульт управления — и крышка, перекосившись, упала на реактор. Начался пожар — на стоящих в заводе кораблях объявили боевую тревогу, и борьба с вырвавшимся на свободу «атомным джинном» началась.
Судьба свела меня с участником тех событий, бывшим старшиной первой статьи, а ныне пенсионером Николаем Сороченко. Мы встретились недавно в его скромной киевской квартире на Лесном массиве. В далеком 1963 г. он был призван на флот и после обучения во 2-м учебном отряде ВМФ (Северодвинск) получил специальность машиниста-трюмного и был зачислен в экипаж атомной ракетной подводной лодки Северного флота «К-55», почти одновременно с «К-11» ставшей на ремонт и перезарядку активных зон реакторов.
— Сигнал тревоги застал нас в казарме, — вспоминает Николай Дмитриевич. Офицеры и старшины нашей лодки, стоявшей у причальной стенки в нескольких десятках метров от «К-11», прибежали к кораблю, спустились в прочный корпус и разбежались по боевым постам. Через какое-то время по радио прозвучала команда: «Аварийной партии — наверх!» 18 человек экипажа, в том числе я, получили задание оказать помощь «К-11» в ликвидации аварии. Пожар из расположенных на причале патрубков мы заливали вначале пресной водой, забрасывали пенными и углекислотными огнетушителями, а затем с помощью примчавшихся заводских пожарных машин в аварийный отсек начали подавать и морскую воду (всего около 250 т.).
Пожар удалось потушить, но из-за выгоревших в перегородках между отсеками уплотнений вся эта, теперь уже радиоактивная, жидкость по кабельным трассам проникла из реакторного в другие отсеки, и вскоре весь корабль стал радиационно опасным. Несмотря на высокую радиоактивность, загрязненную воду откачали прямо за борт. В результате взрыва люди, к счастью, не погибли, но многих матросов и офицеров «К11» с радиоактивными ожогами и симптомами лучевой болезни госпитализировали, в числе первых — командира БЧ-5 С.Вовшу и представителя Москвы Е.Сидорова
— На третий день после аварии по приказу командования, — продолжил свой рассказ Николай Дмитриевич, — наша аварийная партия (теперь в составе 24 человек) снова прибыла на «К-11». На свой корабль мы уже не заходили, а прибежали к соседям прямо из казармы и действовали теперь не с причала, а спустились в лодку. Была поставлена задача: действуя из смежного отсека, очистить аварийный реакторный (а там было что-то ужасное: искореженные механизмы, огнетушители, прочий хлам). Все это излучало радиацию, и все надо было выносить. Матросы и старшины в защитных костюмах работали в отсеке по пять минут, какую дозу радиации за это время мы получили — никто не знал. У каждого с собой был дозиметр, но «слепого» типа — показания снимались с помощью специального прибора только в радиационной службе, нам химики ничего не сообщали. Через несколько дней нас снова пытались привлечь к выполнению аварийных работ, но командир лодки капитан 2-го ранга Юрий Перегудов воспротивился. Чего ему это стоило, я не знаю, но на аварийную лодку нас больше не посылали — только теперь понимаю, как он к своим людям относился.
Нельзя не вспомнить добрым словом и нашего корабельного врача, капитана медслужбы (фамилию, к сожалению, запамятовал). Он так и сказал: «Я эту грязь из вас повыведу!» и постоянно гонял нас в парилку, снабжал не положенным для срочнослужащих пивом и давал какие-то белые таблетки — по три штуки в день. После службы я слышал, что во время «автономки» на одной из подводных лодок он в море сам себе сделал операцию по удалению аппендицита. Настоящий был мужик!
— Как сложилась ваша и корабля судьба в дальнейшем? — поинтересовался я.
— После ремонта и перегрузки реакторов, которую проводили со всеми возможными и невозможными предосторожностями, в начале 1967 г. мы выполнили поставленные задачи и начали готовиться к переходу на Тихоокеанский флот, но вдруг получили вводную — в честь приближающегося 50летия СССР надо совершить всплытие на Северном полюсе. За 45 суток до выхода в море к нам прибыл с проверкой председатель Народного контроля СССР Арвид Янович Пельше, а вместе с ним — группа генералов и адмиралов. Проверку мы прошли успешно. В октябре 67-го всплыли на полюсе, а затем на полтора месяца ушли на боевую службу в Атлантику, поближе к Штатам, в так называемый Бермудский треугольник. В конце ноября вернулись в Западную Лицу. После 4 с лишним лет службы я уволился в запас.
Потом окончил техникум, автодорожный институт, работал в Киеве на различных должностях, в последние годы — в системе МЧС.Беспокоило одно — здоровье. Несколько лет назад я обратился в Центральный архив Минобороны бывшего СССР в Подольске с просьбой подтвердить мое участие в ликвидации аварии на «К-11», там мне посоветовали написать в Военно-Морской архив в Гатчине. Повезло: в вахтенном журнале «К-55» 10.02.1965 г. была сделана запись, что личный состав по тревоге прибыл на корабль, а затем в такое-то время (поименно) «Аварийная партия убыла на ликвидацию аварии на «К-11». Москва выпиской из приказа факт ядерной аварии на ней подтвердила. А вот записи о том, что мы работали там еще раз, не было (мы прибыли на «К-11» прямо из казармы, миновав свою лодку). Было ли зафиксировано наше прибытие в журнале «К-11», не знаю.
Только в 2002 г. я получил удостоверение участника ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС (у нас выдают только такие) 2-й категории и инвалида 2-й группы, а через год — ликвидатора 1-й категории. Мне еще повезло! Большинство участников ликвидации этой аварии со временем по болезни были уволены в запас, никому никаких документов о ее характере не выдали, а ведь к таким опасным для здоровья работам привлекались тогда не только мы, но и рабочие завода, постоянный состав и курсанты 2-го учебного отряда, моряки других подразделений и служб. Думаю, большинство из них так и не дождались от государства положенных им льгот, — с грустью сказал Николай Дмитриевич.
Ветераны-подводники и сейчас помнят, что после аварии на «К-11» перед специалистами остро встал вопрос о ликвидации ее последствий. Престиж молодого атомного подводного флота СССР не позволял утилизировать серьезно пострадавший корабль. Все требовавшее дезактивации оборудование в течение года перенесли в заводские цеха, реакторный отсек вырезали и затопили позже в Карском море неподалеку от Новой Земли. Лодку ремонтировали и отмывали два года и в конце концов восстановили — на это было затрачено 10 млн. руб. Субмарина вернулась в строй, но так и не избавилась от репутации «грязной».
— Однажды во время автономного плавания в Средиземном море я нашел в трюме болт, — вспоминал позже командир турбинной группы корабля, теперь капитан 3го ранга в запасе Валерий Тарасов,— поднес его к радиометру и ахнул — сотни тысяч распадов, и это после того, как мы столько лет драили лодку и все трюмы!
Со временем ее перевели на Тихий океан, служить на ней пришлось многим морякам — все они облучались, но никто из них так и не получил тогда статус пострадавшего в результате ядерной аварии.
Тихоокеанский
10 августа 1985 г., незадолго до Чернобыльской катастрофы, на судоремонтном заводе в бухте Чажма (130 км от Владивостока) тоже во время перегрузки ядерного топлива и при похожих обстоятельствах произошел тепловой взрыв реактора, теперь уже на ПЛА проекта 675 «К-431» Тихоокеанского флота.
Исполнители операции №1, несомненно, знали об обстоятельствах аварии на «К11», но… все нарушения почти в точности повторились. Последствия оказались намного тяжелее — в результате взрыва погибли 10 человек, была загрязнена акватория и значительная территория суши. Радиоактивное облако накрыло и 15-тысячный поселок Дунай, его жителей не эвакуировали.
Бывший командир подводной лодки капитан 1-го ранга Валерий Шепель, ныне начальник управления чрезвычайных морских происшествий и оперативной координации Госфлотинспекции Украины, при встрече рассказал:
— После возвращения из очередного длительного похода на боевую службу наш экипаж передал лодку 298-му (резервному) экипажу под командованием капитана 2-го ранга Лукьяна Федчика — он и участвовал в перезарядке реактора. Авария на подводной лодке «К-431» произошла из-за недисциплинированности и авантюризма специалистов по перегрузке. Это были опытнейшие, высококлассные офицеры, но они позволили себе на «ты» обращаться с атомным реактором.
Взрыв был страшной силы — офицеров и матросов, работавших в отсеке, разорвало на мелкие куски — их тела невозможно было идентифицировать. На третий день после трагедии на территории завода нашли палец одного из погибших с золотым обручальным кольцом — по нему и установили, что в момент взрыва уровень радиации достигал 90 тыс. рентген/ час. Для сравнения: это втрое больше, чем во время аварии на Чернобыльской АЭС.
Несмотря на то что и до 1985 г. происходили аварии, в результате которых лодки полностью (или почти полностью) выходили из строя, а количество жертв было значительно большим, происшедшее в бухте Чажма специалисты оценили как самую крупную атомную катастрофу на флоте за последние три десятилетия. Восстанавливать субмарину по ряду причин не стали, и потому реакторный отсек залили бетоном, возвели над ним своеобразный саркофаг и отвели корабль в бухту Павловск ждать своей очереди на утилизацию. Недавно мне стало известно, что лодку отбуксировали в Ракушу, где она стоит до сих пор.
— К ответственности виновных привлекли?
— Непосредственных виновников привлечь было нельзя: все они погибли.
Козлами отпущения сделали командующего 4-й флотилией подводных лодок Тихоокеанского флота контр-адмирала Виктора Храмцова, его заместителя по электромеханической части капитана 1-го ранга Олега Надточего, командира 29-й дивизии атомных подводных лодок капитана 1-го ранга Леонида Шаипова и командира резервного экипажа капитана 2-го ранга Лукьяна Федчика — все они получили строгие административные и партийные взыскания.
Решением военного трибунала Тихоокеанского флота чудом оставшегося в живых руководителя работ — заместителя начальника комплекса перезарядки атомных реакторов базы перегрузок капитана 3-го ранга Вячеслава Ткаченко по ст. 44 УК РСФСР приговорили к лишению свободы сроком на три года условно с испытательным сроком на 1 год. Суд учел, что свою вину он признал полностью, получил огромную дозу радиации (по мнению врачей — несовместимую с жизнью) и действовал без злого умысла в надежде, что все обойдется. После многолетнего лечения Вячеслав Ткаченко доживает свои дни где-то в Украине, в Луцке живет и Лукьян Федчик.
Трагедия в Приморье дала основания осмыслить ситуацию и предпринять меры, чтобы подобное не повторилось. Однако обсуждение этого вопроса, как и в первом случае, в кругах военно-морских специалистов прошло поверхностно. Правда, был разработан и утвержден план, предусматривавший мероприятия по предотвращению аварийности атомных подводных лодках, повышению их безопасности, но о людях, поплатившихся своим здоровьем, забыли — в документе не было ни одного пункта, предусматривающего заботу о пострадавших.
Из-за пресловутой «военной тайны» о подробностях этих событий и поныне знает только узкий круг профессионалов-подводников. А жаль — правда о случившемся в Северодвинске и Чажме нужна всем. При своевременном информировании специалистов Минатома, возможно, и на Чернобыльской АЭС трижды бы подумали, прежде чем начинать свой трагический эксперимент в ночь на 26 апреля 1986 года.
Владимир ПАШИНСКИЙ, ветеран ВМФ, zmi@dsvars.mns.gov.ua
