|
 |
Накануне Дня Победы в памяти всплывают пронзительные строки из Высоцкого: «На братских могилах не ставят крестов, и вдовы на них не рыдают, к ним просто приносят букеты цветов и Вечный огонь зажигают».
Но ни крестов, ни цветов,
ни Вечного огня на братской могиле безвинно загубленных 300 сирот в Макеевке пока не предвидится. Она почти забытая уже 60 лет…
Огромные человеческие жертвы понес Донбасс во время оккупации. Согласно документам Государственной чрезвычайной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников, с территории Донецкой области в Германию под угрозой расстрела угнаны 252239 человек, 149367 военнопленных и 174416 мирных жителей замучены или убиты.
Биологическое сырье
Преступления фашистов против детей отдаются в сердце особо острой болью. По воспоминаниям очевидцев, их было очень много.
Анна Карбунова видела, как в мае 1943 г. в степи у донецкого аэропорта немцы сбросили в воронку восемь ребятишек и живьем их закопали.
Вот что рассказывает начальник горноспасательной команды Григорий Пилипчатый: «Из детских домов Донецка привезли группу детей лет семи-восьми. Им велели сойти с машины и построиться. Затем приказали раздеться. Когда дети сняли с себя одежду, немцы почти в упор расстреляли их из автоматов. Трупики сбросили в ствол шахты. На земле валялись окровавленные детские рубашки, ботиночки, шапочки».
В Макеевке, как значится в актах госкомиссии, «для более организованного, массового истребления детей, по приказанию коменданта города майора Мюллера, предатели родины бургомистры… ПодгаевскийВ.С.и Стрюк П.K. 5 февраля 1942 г. организовали детский дом «Призрение», а при горуправе — специальный отдел общественного призрения. В детском доме был установлен исключительно тяжелый режим, детям по нескольку дней не давали хлеба, кормили всякими отбросами, отсутствовала медицинская помощь».
Детишек довели до смерти. «В результате истощения, эпидемических болезней и отравления пищей погибло свыше 300 детей, трупы которых были зарыты в ямах около поселка Соцгородок».
Историк, бывшая узница Освенцима, ныне член международной организации «Союз узников — жертв нацизма» Лариса Симонова убеждена, что фашисты использовали детей и как «биологическое сырье». «Врачи Будыка и Пасовский, работавшие до, во время и после войны в первой городской, в народе — рудничной больнице, рассказывали, как в годы оккупации эту больницу превратили в немецкий госпиталь, — вспоминает Лариса Степановна, много лет посвятившая изучению прошлого родного края. — Немцев здесь не только прекрасно лечили, хорошо кормили, но еще и обеспечивали детской кровью. Из ближайших окрестностей сюда свозили младенцев и без сантиментов до последней капли забирали кровь. Еще одним источником поступления крови был детский дом «Призрение».
Галина Самохина (урожденная Илющенко), едва ли не единственная оставшаяся в живых его воспитанница, ныне живет в Макеевке. «Женщина в белом халате, — рассказывает она, — подвела меня к двери и втолкнула в комнату. Передо мной стоял немец, рядом с кушеткой за столом, уставленным пробирками и пузырьками, сидел другой. Меня положили на кушетку. Вытянули руку. Внезапно стало очень больно. Я повернула голову посмотреть, но ее придавили к кушетке. Сколько все это длилось, не помню, но встать самостоятельно не могла. Поднимали за голову. Перед глазами все плыло. Как оказалась на кровати — не знаю. Долго лежала. Болела. Часто ли брали кровь, по скольку граммов за один раз, сказать не могу. Думаю, что немного. Откуда много крови у истощенного ребенка?»
Хлеба дети почти не видели. Изредка им давали баланду: «вода не вода, суп не суп». Иногда во дворе, как скоту, вываливали в кучу мерзлую свеклу или сухие початки кукурузы, а один раз принесли «деликатес» — «дали по пять червивых килек». Как-то устроили настоящее пиршество. «Было лето, жара невыносимая, у порога стояла огромная бочка, — продолжает рассказ Галина Григорьевна. — В ней вперемежку с зелеными жирными мухами плескалась багровая кровь. Это месиво запекли и накормили всех. Отравление было жуткое. На следующий день всех потащили в рудничную больницу. В коридоре мы толкались до вечера. Тех, кто попал на прием к врачу, в живых больше не видели. А вообще умирало очень много, особенно маленьких. Ведь в детдоме были детки начиная с двух лет. На соседней кровати умерла моя ровесница Надя».
Однажды Галина Григорьевна через стеклянную дверь спальни заметила, как по коридору что-то носят. Тихонько подошла и заглянула в кладовку. Там штабелями лежали мертвые детдомовцы. Их тела несли по коридору и бросали на телегу у входа. С тех пор страх не покидал Галину. Особенно беспокоилась она за младшего брата Володю, каждую ночь пробиралась по лестнице на второй этаж, подходила к кровати и слушала, дышит ли.
Кто были люди, служившие в детском доме нянечками и воспитателями, женщина уже не помнит. Но отлично помнит такое: когда детдом посещали немцы, требовалось подняться и вытянуться в струнку. О детях никто не заботился, они бегали целыми днями в постоянных поисках хоть чего-то съедобного. Копошились в помойной яме у немецкой казармы или в соседнем сквере. «Но там было жутко: из-под просевшей земли торчали закоченевшие ноги, руки расстрелянных людей», — говорит Галина Григорьевна. Уже после войны она узнала, что в сквере казнены полторы тысячи человек.
Пытаюсь понять, почему дети не убегали из этого страшного приюта. «Идти было некуда, — объясняет Галина Самохина, — нет ни родителей, ни дома. Кругом разруха и оккупанты».
В начале сентября 1943 г., накануне освобождения Макеевки, нянечки и воспитатели куда-то исчезли, и скоро дети увидели советских воинов. Прильнув к солдатам, ребята боялись отступить от них даже на шаг. Под обстрелом вместе с военными они сидели на крыше детского дома. С восторгом следили, как наши снаряды летят на оккупированное врагом Сталино (ныне Донецк), и очень огорчались, когда немецкая артиллерия наносила ответный удар.
Жертвой не считается
После освобождения Макеевки ребятам в приюте стало полегче. Их жалели, им сочувствовали. А в 1944 г. перевели в лучший детский приют области, который находился в Чистяково (ныне Торез).
О раздавленном войной детстве Галина Самохина старалась не думать. Но однажды в сороковую годовщину Нюрнбергского процесса увидела в газете статью о своем детском доме, и вновь нахлынули воспоминания. Справка, выданная ей в Государственном архиве Донецкой области, отличалась лаконичностью. В ней значилось, что списков детей в архиве нет.
Эти списки Галина Григорьевна разыскала сама. Несколько десятилетий они пролежали в сейфе в здании, где в войну был детский дом. Ни у кого из руководителей разместившихся здесь организаций не поднялась рука выбросить пожелтевшие от времени тетрадки. Сегодня их можно увидеть в Макеевском художественно-краеведческом музее. За каждой строкой — трагедия. Кроме имени, фамилии, года рождения, национальности ребенка, в графе «кто привел» то и дело мелькает «полиция», а сведения о родителях исчерпываются емкой фразой: «отец расстрелян, мать угнана в Германию». Расправившись с родителями, гитлеровцы добрались до детей…
Парадоксально, но факт: жертвой фашизма Галина Самохина не считается. По крайней мере в официальных документах. И экспертная, и апелляционная комиссии в компенсации ей отказали: детский дом «Призрение» не числится в официальных списках, утвержденных федеральным Фондом «Память, ответственность и будущее». Решение апелляционной комиссии «является окончательным», «иные правовые методы исключаются».
И все же Галине Григорьевне повезло — пройдя через ужасы детдома с античеловеческими порядками, она осталась в живых, а более трех сотен воспитанников, не выдержавших «гуманизма» оккупантов, сброшены в ямы, наспех присыпанные землей.
В канун юбилея Победы с просьбой об «установлении памятной плиты на месте захоронения 300 детей-доноров в районе Соцгородка в г. Макеевке и памятной плиты на здании бывшего специнтерната № 1» Макеевское отделение украинского Союза узников — жертв нацизма обратилось в двенадцать крупных банков. На письмо никто не ответил.
Обратились представители союза и в Макеевский горисполком, в комиссию по наименованию (переименованию). Заседания комиссии пока не было, и чем дело кончится — неизвестно. Теперь жертвы нацизма намерены обратиться к губернатору Донецкой области Вадиму Чупруну.
Еще недавно у нас любили повторять: «Никто не забыт, ничто не забыто». Да и сегодня на всевозможных торжествах звучат умные и правильные речи. Но даже накануне юбилея Великой Победы мало кого печалит, что останки погубленных фашистами детей уже шесть десятилетий покоятся в безымянной могиле.
Ирина ОРЛОВА
