|
 |
Судьба многих фильмов НИКОЛАЯ РАШЕЕВА сходна в одном: им пришлось пройти и через запрет, и отбыть свой срок на полке, и получить судебный приговор народного контроля с запретом на профессию и выплатой денежной компенсации государству даже теми, кто помогал создавать режиссеру «антисоветское кино».
И тем не менее к диссидентам Николай Георгиевич себя не причисляет. «Я никогда им не был», — говорит 70-летний режиссер, по-прежнему красивый и молодой, ироничный и эксцентричный. Свой юбилей он отмечает в работе — готовится к съемкам мюзикла с символическим названием «Еврейское счастье». Может, собака и зарыта в его «еврейском счастье с болгарским привкусом? Сегодня он согласился на разговор о собственной судьбе и своем понимании счастья, хотя до этого откровений на сей счет себе не позволял.
Изгой
— С самого раннего детства где-то в глубине у меня было ощущение какой-то отдельности, изолированности. Наверное, с тех мгновений, когда на моих глазах арестовали отца — известного болгарского коминтерновца. В школе чувствовал себя изгоем. Чтобы защитить свое одиночество, становился активным дезорганизатором. Мама целыми днями пропадала на работе, а я был предоставлен самому себе. Но улица меня не соблазнила. С 14 лет увлекся альпинизмом, на целое лето уезжал в альплагерь, и это меня спасло. Когда идешь с кем-то в связке, ты ведь доверяешь ему. Во мне проснулась вера в то, что я на свете не один. Школу окончил с золотой медалью и подал документы на электрофакультет в политехнический институт. Но в приеме мне отказали. Оказалось, ректором института в то время был бывший друг моего отца, его зам, который и написал донос на своего декана. Увидев мою фамилию в списках, он испугался и вычеркнул ее. Пришлось долго бегать по инстанциям, чтобы добиться приема.
«Я не стал ждать, пока мне залепят лицо грязью»
Как-то, прочитав объявление о том, что киностудия имени Довженко набирает массовку, не задумываясь, побежал записываться. Попал к Донскому — известному тогда режиссеру, который снимал в Украине фильм «Дорогой ценой». Несколько дней работал в общей массе за три рубля в день, потом меня выделили и перевели в групповку, уже за семь пятьдесят. Увлекся. Стал даже делать раскадровки эпизодов, в которых снимался. Но меня подстерегала неожиданность. В одном эпизоде я рассмеялся громче всех, режиссер прервал съемку, указал на меня палкой и дико закричал: «Вон!» Но я еще приходил на студию, хотя меня уже не замечали. Мне было просто интересно существовать в этой атмосфере. До одного момента. Снимали однажды группу ребят со спины, они не должны были поворачиваться к камере. Но один паренек почему-то обернулся. И вдруг режиссер нагнулся, взял комок грязи откуда-то и залепил бедному статисту в лицо. А камера-то работала! Так и сохранился у монтажницы до сих пор этот кадр. Для меня это было шоком, однако я сказал себе: «Меня выгнали, унизили, но я вернусь и буду снимать кино сам». Диплом инженера электростроения я получал не себе, а… маме.
И подал документы во ВГИК.Чтобы не расстраивать маму, сказал, что конкурс небольшой. На самом деле там было двести человек на место, а конкуренты — подготовленные, интеллигентные дети известных людей, на лице которых уже была печать избранности. Я прошел только по одной причине — у меня было направление Министерства культуры Украины. И чем-то я приглянулся Козинцеву, который набирал курс. У него и стал учиться вместе с сыном Пырьева и Ладыниной Андреем и актрисой Людмилой Марченко, которая вскоре стала мачехой Андрея.
Летом курс послали на целину, а мне надо было получить воинское звание и я поехал в лагеря на сборы. Этот шаг стал роковым. Казалось бы, ну и что? А то, что весь 1958 год страну сотрясала безумная история с «Доктором Живаго» Пастернака, с его отказом получать Нобелевскую премию, с бурными диспутами, разделявшими всех на «кто за» и «кто против». Наш сценарный курс решил сделать капустник, в котором бы отразилась царящая в стране атмосфера. Из института были исключены все его участники. В приказе же о моем увольнении причину указали ту, что я не поехал на целину, а до поступления во ВГИК не отработал три положенных года по своей специальности.
Пришлось долг перед государством отрабатывать инженером-пусковиком в Иркутске, Туве, Красноярске, Якутии, на Сахалине, Чукотке, Колыме. Я увидел жизнь без флера кино. Когда попал на прииск имени Горького, где отец отбывал срок, понял, что неспроста забросила меня сюда судьба. Сам собой написался очерк об этой встрече с его тенью. Послал в местную газету. Опубликовали, пригласили сотрудничать.
Но однажды просыпаюсь часа в четыре утра с готовым, ясным и внезапным решением: лететь в Москву, во ВГИК.И сразу на душе легко стало. Первым человеком, кого встретил в коридоре института, был Михаил Ильич Ромм. Очень тепло меня поприветствовал, и я осмелел настолько, что дал ему свои рассказы, написанные на Колыме. Знаю, Ромм просил ректора восстановить меня в вузе, однако получил отказ: «Этот парень не соответствует образу работника идеологического фронта». Ромм познакомил с моими рассказами Габриловича, авторитет которого и помог ему уломать ректора. Я был зачислен на второй курс, но на заочное отделение. Диплом защитил на «отлично» — ведь сценарий «Солнце, которое не заходит» написал об отце.
Потом возникло естественное решение: сам должен снять это кино. И вдруг при ВГИКе создаются Высшие режиссерские курсы. Как попасть на них? В Молдавии удалось выбить направление. Так и стал одним из первых слушателей этой киноакадемии. Как научить нас режиссуре, преподаватели ясного представления не имели, поэтому и выбрали метод загрузки до полного изнеможения. Надо было писать по сценарию в месяц, учить теорию, делать сюжеты — кто выдержит этот нечеловеческий марафон, тот и будет режиссером. Отсев был страшный. Люди уходили сломленными, похудевшими, с синяками под глазами и клятвой никогда не возвращаться. Юра Тягно, сын известного львовского театрального режиссера, повесился, два человека получили инфаркты. Но у тех, кто оставался, росло и крепло ощущение команды. Особняком держался только Панфилов.
«Педали» после всего случившегося чуть-чуть отпустили и отправили нас «отдохнуть» на практику в «Современник». Дипломную работу снимал в Молдавии. Назвал фильм «Туман». Его хвалили, но доступа на экран он не получил из-за темы ГУЛАГа. Зацепившись за знакомую мне тему «человек и горы», попытался свои мысли передать в сценарии «Вертикаль», который снял Слава Говорухин с Владимиром Высоцким в главной роли, угадав в нем будущего кумира нации.
Мама в это время серьезно болела, нуждалась в моей поддержке, и я начал работать в Киеве на киностудии Довженко.
Первой картиной здесь была «Маленький школьный оркестр», которую мы сняли с Александром Муратовым. Это грустная история о том, как распался дворовый коллектив любителей джаза. Музыку к ней написал Таривердиев, а снял замечательный кинооператор Мартынов. Ничто не предвещало беды. Но это был 1968 год. События в Чехословакии сильно напугали наше киношное начальство, которое узрело в этом бесхитростном сюжете «прославление отвязанных людей, внутренних эмигрантов, которые не живут жизнью народа». Поскольку фильм был телевизионный, его просто не показали, сразу же отправив на полку. Мы с Муратовым были счастливы оттого, что нас помиловали, не сделали оргвыводов. Хотя, как нам намекали в высоких кабинетах, наказывать было за что: в послужном списке Муратова значился запрещенный «Наш честный хлеб», а у меня — колымский «Туман», который в стране так и «не растаял».
«Живи, Бумбарашка!»
На студии горела «единица» — закрывали картину «Бумбараш», которую снимал режиссер Народицкий. Причина абсурдная — «сценарная невнятность». Дело в том, что Гайдар эту повесть не закончил. Он пытался провести своего героя через многочисленные препятствия и приключения в ряды Красной армии. Все дело — как его провести, по каким дорогам? Напридумывал я много, и когда изложил на худсовете свое видение событий, меня утвердили сорежиссером фильма, который я видел только музыкальным. Для написания песен пригласил композитора Дашкевича и поэта Кима, сыграть Бумбараша должен был Миша Кононов. Но позвонил Валерий Золотухин и попросил попробовать его. Проба оказалась весьма и весьма неудачной. Он сильно пережимал. Я поблагодарил его, решив все-таки взять Кононова. Валерий сидел в комнате съемочной группы и ждал отправки на Москву. Реквизитор возился с гармошкой, а Валерий, когда ее увидел, оживился, растянул меха и вдруг своим чудесным голосом запел такую грустно-раздумчивую песню, что все забросили свои дела и стали слушать. Перед нами был стопроцентный Бумбараш. Утвердили его благодаря этой песне. От нее и пошли лепить образ героя из сказок, только без Жар-птицы и Конька-горбунка, без магического «по щучьему велению».
Работали весело и легко, казалось, сам Бог нас благословляет. Но когда представили руководству отснятый материал — мы были в шоке. Рефреном у всех выступавших звучало: «глумление над идеалами революции», «Рашеева отстранить от постановки». Директор студии Цвиркунов испугался: одна и та же «единица» горит второй раз. Вызвали из ЦТ редакторов с особыми полномочиями. Цвиркунов, чтобы укрепить их суровый приговор, начал с заверений в том, что «мы все острые моменты уберем», «не беспокойтесь, глумления над революцией не допустим», «Рашеев — режиссер эксцентричный, но управляемый» и т. д. и т. п. И каково же было его удивление, когда Огородникова и Жданова спокойно заявили: «А нам материал нравится, Рашеев работает в правильном русле, к празднику зрители получат хороший подарок». Картину послали на всесоюзный фестиваль телефильмов в Ташкент, где он получил приз за режиссуру. Но в Украине фильм «Бумбараш» не показывали. Более того, наш министр Большак все годы перед запуском моих картин вызывал меня «на душевную беседу» и говорил: «Запускайся, но никаких Бумбарашей». С 1985-го фильм стали часто демонстрировать по телевидению. Слова в записочке из таинственного пакета, который нес Семен через фронт «своим», «Живи, Бумбарашка!» оказались вещими. Бумбараш жив.
«Я хотел исправиться»
Несмотря на успех фильма у всесоюзного зрителя, постановку мне не давали. Искал автора, у которого с революционными идеалами было бы все в порядке. Так я познакомился с первым секретарем Союза писателей Украины Юрием Смоличем. Он предложил мне снять ленту по его рассказам о бродячих актерах в годы гражданской войны. Сценарий «Театр неизвестного актера» писали вдвоем, а в Хотине студия строила декорации театра на натуре. И вдруг ЧП вселенского масштаба — за национализм снимают Шелеста с должности первого секретаря ЦК КПУ, и летит со всех должностей его советник по литературе и культуре, а мой соавтор Смолич. В Госкино УССР — паника: разве может киностудия снимать картину, автором сценария которой является человек, оказавшийся в черном списке непубликуемых? Фильм закрыли с такой молниеносной быстротой, что я не успел опомниться. Беда для студии была еще и в том, что затрачены большие деньги на костюмы, декорации, а «единицы» нет. У Цвиркунова предынфарктное состояние, и опять в связи со мной. Он говорит: «Делай, что хочешь, а «единицу» мне закрой. Если я не выплачу людям зарплату, мы с тобой расстанемся навсегда». И сунул мне в руки сценарий «Заячий заповедник». Такая себе незатейливая «комедия про зайцев». Ну, думаю, сделаю безобидный мюзикл. Прямо из студии звоню своим соратникам «по низвержению канонов» композитору Дашкевичу и поэту Киму. Объясняю ситуацию: нужно сделать музыкальную комедию о жуликах, работающих в заячьем заповеднике, где уже нет зайцев, — они съедены теми, кто их должен был разводить. «Все поняли, — ответили друзья, — вылетаем». А чиновники из Госкино, наоборот, ничего не поняли и в каждом заключении просили то «уточнить», то «прояснить», то «уйти от двусмысленности».
Встать, суд идет!
Избежать глумления удалось, а вот «любования пороками» — нет. Так и было заявлено в Госкино СССР при сдаче фильма. Поскольку Госкино УССР мы как-то проскочили, московское руководство не знало, что делать. В Москву пришла «телега» от наших режиссеров-коммунистов: они, мол, не могут молчать, когда на их родной студии создается антисоветский фильм, ставящий целью оклеветать образ жизни советских людей. Вот и возникло в Госкино СССР решение отправить ленту в Киев с препроводиловкой: «Пусть сначала с картиной разберутся украинские товарищи». Юлий Ким расшифровал это так: «Коля, тут тебя ударили по пальцам, а в Киеве их ампутируют». И оказался пророком. Когда дело передали в народный контроль (до сих пор не могу понять, почему именно туда), меня осенило: вот когда пришел конец моей карьере. И не только моей — я был дисквалифицирован, а всех, кто подписывал студийные заключения, оштрафовали «за политическую близорукость» на сумму в размере трех месячных окладов. Этим решением возмущались и бомбили соответствующие инстанции Евгений Лебедев, Георгий Товстоногов, Тимур Гайдар, но се ля ви была такова, что безопаснее было согласиться с «генеральной линией партии». Сцена, когда нам объявили: «Встать! Суд идет!» и пришлось стоя слушать его приговор, не стерлась из памяти до сих пор.
Передо мной снова выросла стена… Вместе с Василием Аксеновым мы написали сценарий «Все на лыжах, кроме собаки». Студия имени Горького его одобрила, но не запустила. На «Таджикфильме» вместе с известным поэтом Зульфикаровым написали сценарий сказки, но студия имени Довженко, где я числился уже в списке вторых режиссеров, меня не отпускает в Душанбе. Написал письмо Щербицкому о своем положении. Вызвали в Госкино УССР и предложили вернуться к «Театру неизвестного актера». В последний съемочный день ушел из жизни Смолич. Премьера была без него. Радости фильм не принес, хотя на сей раз я не услышал привычных обвинений.
«Кино продолжает искушать»
Несмотря на то что после «Театра» я сотрудничал только с Центральным телевидением и мои фильмы «Короли и капуста», «Рассмешите клоуна» были хорошо приняты на всех уровнях, меня угораздило вернуться в кино. Не выдержал искушения: в Москве мне предложили трагифарсовую историю о геологе. Пригласив в герои Елену Кореневу и Олега Даля, я с удовольствием углубился в этот всегда увлекавший меня жанр и, видимо, позабыл о тех уроках, которые мне преподносила судьба. Была и страшная примета: буквально накануне съемок внезапно умирает Олег Даль, здесь, в Киеве, в студийной гостинице… Сдавали картину в декабре 1981го. Помощник главного идеолога страны Суслова позвонил в Госкино СССР и спросил: «Нет ли у вас чего-нибудь веселого к Новому году?», ему и послали еще «тепленькую» пленку нашего «Яблока на ладонях». Суслов посмотрел фильм и попросил своего зама Замянина: «Узнайте у украинских товарищей, с какой целью делается это кино?» Звонок нашему министру был, но скандал развития не получил: скончался Суслов. В Госкино УССР тем не менее принятую ими же картину смотрели еще пять раз. На последнем просмотре Большак говорит мне: «Что там у тебя такое увидел Суслов? Смотрел-смотрел, но, ей-богу, не пойму. Только никому не говори об этом». Позже я узнал от московских редакторов, что «серый кардинал» пришел в недоумение от «полного отсутствия в фильме интереса к реалиям советской жизни».
Часто у меня спрашивают: счастлив ли я? Да, счастлив. Я уяснил для себя, что основной источник несчастья человека — в искусственности его взаимодействий с жизнью. Оглядываясь на пройденный путь, понимаю: я всячески избегал именно искусственности своих взаимодействий с жизнью. Поступал часто неразумно, нелогично, просто глупо. Мы ведь жили в зоне. А там, если пригнуться (искусственная же поза), то перебежками (и это неестественно) можно было добежать до цели: организовать левую прессу (материала для этого было предостаточно), выступать с обличительными на гонителей речами на собраниях, пленумах, съездах кинематографистов, запустить о себе на крайний случай миф как о «неопознанном политическом субъекте» (так назвала меня одна болгарская журналистка) и «вскочить» таким образом на орбиту тех борцов, кому советская власть и звания давала, и работу, и квартиры, и выпускала на фестивали. Но я этого не делал. А делал только то, что хотел. От замыслов оставалось двадцать процентов, но это были мои замыслы. Я ни от чего не отказываюсь и сегодня.
Беседовала Эмилия КОСНИЧУК
